Массовое общество и культура в России

Массовое общество и культура в России:

социально-типологический анализ

(Вопросы философии, 2003, № 9, СС. 3 - 16).

А. В. ЗАХАРОВ

Тема массового общества очень актуальна для современной России. Общество испытывает шок от столкновения с массовой культурой в ее западном, "вестернизированном" варианте. Обозначился разрыв между развитием теории и запросами социальной практики. Отстает подготовка квалифицированных работников средств массовой информации и общественных учреждений, ученых, педагогов — которые могли бы с уверенностью работать в таких новых областях, как коммуникативные технологии, информатика, реклама, компьютерное искусство, дистанционное образование и др. Не определен и статус специалистов, занятых данными видами деятельности.

По ряду причин сами термины "массовое общество", "массовая культура" еще не обрели устойчивое научное значение. Хотя в литературе имеется немало работ, посвященных отдельным историческим и теоретическим аспектам данной темы1, однако недостает основанных на отечественных материалах фундаментальных исследований, которые давали бы целостную картину развития массовых процессов в прошлом и теперь.

Важнейшей среди множества других научных задач сегодня представляется задача разработки теоретического, социально-философского инструментария, с которым исследователи могли бы подходить к изучению массовых процессов в России. Когда начался и как проходил процесс формирования массового общества в нашей стране? В чем его особенности и отличие от процессов в странах Западной Европы, Америки, Азии? В данном исследовании делается попытка получить ответы на поставленные вопросы посредством социально-философского, типологического анализа развития массового общества и культуры в России2.

1 Подробный анализ литературы о российском и советском массовом обществе (культуре) см.: Массовая культура России конца XX века Ч. I, I / Под ред. В.Е Васильева и Е.Г. Соколова. — СПб.: Санкт-Петербургское отделение философского общества, 2001.

2 Метод создания сравнительно-исторических типологий — мощное средство философского и гуманитарного научного познания. Основы методологии "идеальных типов" были разработаны в начале XX в. выдающимся немецким философом и культурологом Максом Вебером. Он же первый применил свой научный подход для анализа социально-культурных типов традиционного и современного индустриального общества. В данной работе в качестве идеально-типических понятий выступают "массовое общество" и "массовая культура". Автор предлагает свою интерпретацию этих концептов на материале российской истории и современности. Более подробно о веберовских "идеальных типах" и трудностях, связанных с их применением в научных исследованиях см.: Вебер М. Избранные произведения. — М.: Прогресс, 1990; а также Гайденко П.П., Давыдов Ю.Н. История и рациональность: Социология М. Вебера и веберовский ренессанс. — М.: Политиздат, 1991; Ионин Л.Г. Понимающая социология. Исторический и критический анализ. — М.: Наука, 1979.

- 4 -

Терминологические уточнения

Содержание понятия "массовое общество" подробно раскрывается в научной и справочно-энциклопедической литературе, а также в учебниках3. Поэтому мы будем исходить из того, что читателям известны основные положения теории массового общества, и не станем их утомлять приведением длинных цитат. Сложнее дело обстоит с понятием массовой культуры. Некоторые исследователи отказываются признать его научный статус, хотя не всегда объясняют почему. Еще больше сомнений вызывают попытки использовать данное понятие в анализе российской действительности.

По нашему мнению, понятие "массовая культура" не должно рассматриваться как оценочная, эстетическая категория. Это — не просто упрощенное или ухудшенное издание так называемой высокой культуры, а явление совершенно другого порядка. Вообще, в искусстве противоположность "высшего" и "низшего", элитарного и массового не является абсолютной. В самой массовой культуре также можно выделить образцы, обладающие стилевыми признаками "высокого" или "низкого" жанров, но еще более ей присуще отрицание подобных противопоставлений, преднамеренное смещение стилей. Существуют, наконец, и такие формы культурного творчества, как кинематография, эстрада, цирк, народные песни и танцы, которые по своей природе являются массовыми и другими быть не могут. Относя то или иное явление к массовому искусству, мы характеризуем не его художественный уровень (который, в принципе, может быть достаточно высоким) и даже не культурно-образовательный уровень аудитории, для которой оно предназначено, а тот общественный способ, каким оно создается, распространяется и используется.

Можно сколько угодно восхищаться афоризмами Ф. Нищие, С. Кьеркегора, Т. Адорно, давшими убийственные характеристики массового искусства как "искусства толпы", но это нисколько не приблизит к пониманию сущности явления4. По-видимому, эстетика в данном случае бессильна, ибо массовая культура находится "по ту сторону эстетического" — на стыке искусства, производства, политики, повседневной жизни5. Массовая культура, в первую очередь, — проблемное поле антропологии и социологии. Что же касается собственно искусствоведческих проблем, то с ними более успешно справляется эстетика нового, неклассического направления (эстетика массового, "серийного" искусства), основные принципы которой были сформулированы в начале XX века германским философом и культурологом В. Беньямином6, а впоследствии развивались Д. Лукачем, Р. Бартом, Ж. Бодрияром, У. Эко и другими известными учеными.

Не случайно современные искусствоведы предпочитают термину "массовая" — термин "популярная", обращая внимание на проницаемость эстетических "границ" между жанрами, разнородность материала, из которого слагается содержание современной культурной жизни. Американские ученые Ч. Мукерджи и М. Шадсон пи-

3 Обзор мировой классики и новейшей литературы по этой теме дается в статьях: Мукерджи Ч., Шадсон М. Новый взгляд на поп-культуру // ПОЛИГНОЗИС. Проблемный научно-философский и культурологический журнал, 2000, №№ 2, 3; Шапинская Е.Н. Массовая культура XX века: очерк теорий // Там же, № 2.

4 Мы солидарны с мнением российского социолога А.Б. Гофмана, что огульное осуждение массовой культуры, по сути дела, скрывает снобистскую критику масс. “Разумеется, неприятие низкопробной продукции, предлагаемой "рынком культуры", не может вызывать возражений, — пишет данный автор, — однако низкое качество и массовость — отнюдь не синонимы”. (Гофман А.Б. Дилеммы подлинные и мнимые, или о культуре массовой и немассовой // СОЦИС, 1990, № 8, С. 106).

5 См.: Bourdieu P. La Distinction. Critique sociale du jugement. — P.: Minuit, 1979.

6 См.: Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости // Киноведческие записки, 1988. № 2.

- 5 -

шут: "Популярная культура охватывает различные верования (beliefs) и виды практической деятельности, а также культурные объекты, используемые широкими слоями населения. Такое понимание включает как фольклорные формы, имеющие корни в локальных традициях, так и культурную продукцию, создаваемую при участии государственных, национальных, международных, коммерческих центров. Сюда входят как популяризированные образцы элитарной культуры, так и простонародные формы, возведенные в ранг музейной традиции"7.

Значит ли все это, что различие между элитарной и популярной культурой потеряли всякий смысл? Думается, что это не так. Данное различие выполняет очень важную функцию, а именно функцию социального маркирования культурного потребления. Следует пояснить, что здесь имеется в виду не так называемое престижное потребление, которое было всегда. Например, у североамериканских индейцев был обычай "потлач", когда, вожди племен соревновались между собой, кто больше съест баранов. О маркированном социальном потреблении можно говорить лишь с того момента, когда массы людей начинают сознательно использовать уже готовые объекты и символы культуры, чтобы обозначить социальную дистанцию — свой статус и отличие от других. Необходимость в таком потреблении возникает в развитом индустриальном, рыночном обществе, имеющем высокий уровень социальной стратификации, производящем в изобилии не только материальные, но и духовные (символические) ценности. Социально маркированное потребление выполняет, прежде всего, идентификационную и ориентирующую функции, поскольку в современном, динамически развивающемся обществе многие традиционные способы самоидентификации (этнические, кастовые, сословные, классовые и пр.) оказываются неэффективными. Дифференциация вкусовых, культурно-эстетических потребностей отражает существующую в обществе социально-политическую стратификацию и способствует ее сохранению, воспроизведению.

Различия между элитарным и популярным являются подвижными, динамическими — они не заданы раз и навсегда, а ежедневно воспроизводятся и создаются заново. Особое значение это имеет для социально-экономических и политических элит, вынужденных постоянно доказывать легитимность своих привилегий и претензий на власть. Это и было одной из причин, почему в середине XIX века в большинстве европейских стран создавался "классический" репертуар литературы и музыки, основывались такие "элитарные" культурные учреждения, как филармонии, художественные музеи и симфонические оркестры. Зарубежные историки показали, что создание этих учреждений имело своей целью “не поиск подходящих организационных форм для уже существующей "высокой" культуры, а "изобретение", сотворение высокой культуры путем мобилизации элитарных групп”8. Очевидно, нечто похожее происходит и в современной России. Массы пытаются создать свою "интеллектуальную" культуру, например, цикл романов о Фандорине или компьютерную "Масяню". Элиты же создают собственный "масскульт"; вроде talk-show на телеканале "Культура".

Перефразируя слова известного польского ученого и писателя-фантаста С. Лема, можно было бы определить массовое общество как "сумму социальных технологий". Оно является, с одной стороны, результатом изменений в экономике, технике, средствах коммуникации, а с другой — выступает источником инновационных процессов в политике, культуре, формах социального общения. "Массовая культура" — это и не культура в строгом, собственном смысле слова, а та форма, которую принимает культурное развитие в условиях индустриальной цивилизации, в условиях массового индустриального общества. Примечательными особенностями массовой

7 Мукерджц Ч., Шадсон М. Новый взгляд на поп-культуру…, № 3. С. 101.

8 Weber W. Mass Culture and the Reshaping of European Musical Taste, 1770-1870 // International Review of the Aesthetics and Sociology of Music, 1977, № 8, P. 18-19.

- 6 -

культуры являются ее общедоступность, серийность, машинная воспроизводимость и то, что она создаст собственный знаковый код, символическую надстройку над структурами реальной повседневной жизни, которая многими миллионами людей воспринимается как полноценный эквивалент самой реальности.

Приведенные признаки, с нашей точки зрения, являются необходимыми и достаточными для выяснения идеально-типических свойств массовой культуры. Все прочие "аксессуары", которые ей иногда приписывают — например, коммерческий характер, гедонизм, бедность интеллектуального содержания, упрощенные эстетические формы и т.п. — являются либо производными, либо необязательными. При анализе отдельных конкретных явлений эти черты наблюдаются далеко не всегда.

От традиционного — к массовому индустриальному обществу

Вопрос о датировке начала вхождения России в стадию массового индустриального общества, несомненно, является интереснейшим и очень важным, и не случайно вокруг этого вопроса идут научные дискуссии9. Большинство исследователей склонны брать за точку отсчета начало XX в. На наш взгляд, это не совсем верно фактически, и уж совсем неверно по существу, ибо при таком подходе Россия как бы искусственно выносится за рамки общемирового исторического контекста, противопоставляется Западу, где основы индустриальной цивилизации, как известно, начали складываться еще в середине XIX столетии.

Для истории массовой культуры в России большое значение имел период 40 - 50-х гг. XIX в., который можно условно назвать периодом социальных предчувствий и пророчеств. Массового общества как такового в России еще не было, но мнение о нем уже активно формировалось как результат наблюдений за соответствующими процессами в Европе, и это мнение было не в его пользу. Именно в это время А. Герцен, испытавший острое разочарование от европейской демократической революции 1848-1852 гг., написал: "Новейшее и последнее слово европейской культуры — это образованный хам"10. Тема обличения (буржуазной) мещанской пошлости, борьбы с обывательским сознанием сквозной нитью проходит через сочинения славянофилов, Н.Я. Данилевского, Ф.М. Достоевского. Не следует впадать в иллюзию относительно "антизападничества" этих авторов, равно как и последующих русских писателей-романтиков, народников: они восставали не против западной культуры в целом, которую они на самом деле хорошо знали и высоко чтили, а именно против ее омассовленного варианта, которого они ни понять, ни тем более принять не могли.

Очевидно, в каждой национальной культуре, испытавшей начальное потрясение от столкновения с феноменом массового общества, осмысление новых проблем начиналось с острой критики. Гипертрофированные негативистские оценки А. Герцена и русских "почвенников", по всей видимости, играли ту же роль, что и сочинения Ф. Ницше в Германии или поэтов-символистов во Франции, X. Ортеги-и-Гассета в Испании. Российская специфика сказалась, прежде всего, в том, что такое "восстание" крупнейших представителей интеллигенции "против масс", причудливо переплелось с демократическими, народническими иллюзиями в отношении будущего собственной страны. "Массе" противопоставлялся "народ", "народность". В результате сложился устойчивый отрицательный стереотип "Запад — массовая культура — мещанство", который повлиял не на одно поколение русских социальных мыслителей и продолжает в какой-то мере действовать доныне.

9 См.: Зоркая Н.М. На рубеже столетий: У истоков массового искусства в России 1900-1910 годов. — М.: Наука, 1976; Пророков М., Одесский М. Массовая культура существовала уже в гомеровские времена // Общественные науки и современность, № 3; Хевеши М.А. Толпа, массы, политика: Историко-философский очерк. — М.: ИФ РАН, 2001.

10 См.: Герцен А.И. Избранные философские произведения. Т. 2. — М.: 1948, С. 307-314.

- 7 -

Следующий очень важный исторический период — собственно зарождение массового общества (80-90-е гг. XIX века). Он тесно связан с пореформенным промышленным подъемом в России, строительством заводов и железных дорог, формированием единого всероссийского рынка, ростом национального и иностранного капитала. Решающим фактором, мимо которого никак нельзя пройти, в этот период явилось возникновение массового фабричного производства и массового потребителя. Создавались целые отрасли производства, обслуживающие новые (массовые) общественные потребности, например, "кузнецовский" фарфор, мебельные и бумагоделательные фабрики, мастерские по производству готового платья, винодельческие предприятия. Кстати сказать, качественный уровень этих изделий в то время был достаточно высок, ничуть не уступая европейскому, что и было засвидетельствовано организаторами многих международных промышленных выставок и ярмарок (включая Нижегородскую11). В художественных мастерских, открытых промышленником-меценатом С. Мамонтовым в Абрамцево, в Строгановском училище осваивались азы нового вида искусства — художественного проектирования — и зарождались первые отечественные школы дизайна. Появление дагерротипа и телеграфа сделали возможным выпуск многотиражных газет и иллюстрированных изданий. Открывалось множество частных типографий.

Необходимо подчеркнуть, что данные процессы не насаждались "сверху", а протекали вполне органично, вырастая из толщи национальной жизни. Происходили поначалу малозаметные, касающиеся только части городского населения, затем все более масштабные изменения во всех сторонах повседневной культуры: в стиле архитектуры и формах одежды, манере общаться, художественных вкусах публики. Так, например, излюбленным местом общественного проведения времени у мужчин становится ресторан (трактир), которых в 80-е годы было открыто великое множество. Во многих губернских городах России учреждаются частные (коммерческие) театры и появляются профессиональные актерские труппы. Распространяются образцы бульварной литературы — детектив, приключенческая повесть, любовный роман — поначалу переводные, а затем и собственной российской выделки. Среди фабричной молодежи, купцов и мещан, наряду с традиционными хороводами, становятся популярными кадриль, полька, вальс. Возникают профсоюзы, спортивные клубы, первые массовые политические и культурно-просветительские организации.

Заметным явлением в истории российской дореволюционной культуры были массовые городские гуляния конца XIX — начала XX в. Имеется много подробных описаний и графических материалов, запечатлевших пеструю картину ярмарочно-праздничной, карусельной, балаганной, театральной, сусально-вульгарной, бесшабашно веселой жизни горожан этого периода12. Любимыми местами народных развлечений становились городская площадь, цирк, кинематограф. Существенно новыми моментами были: (пока еще временное, ограниченное ситуацией праздника) стирание сословных границ, небывалая зрелищность, синтез всех видов и стилей искусств, начиная с традиционного народного лубка и раешника, до элементов заимствованной культуры, включая античную трагедию и комедию del-arte. В условиях, когда технические средства массовой коммуникации были еще несовершенны, эти общественные празднества являли собой "своеобразную форму массовой анонимной коммуникации в ее непосредственно личном виде"13. О том, какое глубокое

11 См.: Шумилкин С. Нижегородская ярмарка // Наше Наследие, 1990, № 4.

12 См.: Луначарский А.В. О массовых празднествах, эстраде, цирке. — М: Искусство, 1981; Народный театр / Сер. "Библиотека русского фольклора". — М.: Советская Россия, 1991; Некрылова А.Ф. Русские народные городские праздники, увеселения и зрелища. Конец XVIII — начало XIX века. — Л.: Искусство, 1988; Левинсон А.Г Развитие фольклорных традиций русского искусства на народных гуляниях / Автореферат канд. диссертации. — М., 1980.

13 Яницкий О.Н. Социально-информационные процессы в обществе и урбанизация // Урбанизация, научно-техническая революция и рабочий класс. — М.: Наука, 1972, С. 52.

- 8 -

впечатление эти празднества производили на современников, можно судить по мемуарам и реминисценциям в творчестве выдающихся деятелей русской культуры: А. Блока ("Балаганчик"), И. Стравинского ("Петрушка"), Б. Кустодиева, М. Добужинского, В. Мейерхольда и др.

Открывалась новая эпоха, которая поначалу пьянила неожиданными, казавшимися безграничными возможностями самовыражения. Знаменательной чертой этой эпохи было появление множества манифестов: символистов и футуристов, К. Малевича, В. Иванова, А. Скрябина. Художникам будто не хватало отшлифованных профессиональным мастерством средств выражения, и они стремились выговориться "с запасом" на всю последующую жизнь. Общее ощущение прилива творческих сил, соединенное с ностальгией по уходящей "великой" эпохе, создавало неповторимую духовную атмосферу, где одновременно сосуществовали и интерес к иконе, и движение художников-передвижников, и академизм, и "Мир искусства", и "Бубновый валет" с авангардом. Без учета этого момента нельзя правильно понять корни явления, получившего позднее название "Серебряного века" русской культуры, равно как и народнических иллюзий ряда ее деятелей.

Литературные и художественные критики 70-х — 80-х гг., прежде всего В.В. Стасов, четко зафиксировали исторический факт — появление в России качественно нового зрителя, новой читательской и театральной аудитории. Оценка этого факта в то время была сугубо положительной14. Авторы отмечали, что меняется социальная ориентация искусства: из салонного оно становится по-настоящему публичным, общезначимым; возрастает спрос на все виды художественной продукции и, соответственно, повышается социальный статус интеллигенции, уровень его творческой, личной свободы. Однако потребности новой (массовой) аудитории были еще слабо изучены. Она порой удивляла критиков видимым отсутствием "здравого смысла" и эстетической "незрелостью". Например, когда в Москве одновременно проводились художественные выставки "академиков" и "передвижников", массовая публика предпочитала любоваться не сценами из жизни простого народа, а возвышенно-мифологическими сюжетами и историческими полотнами "академиков", выполненными в псевдо-классицистской манере. Публика желала не правдивого, а "красивого" искусства!

Корифеи российской культуры конца XIX — начала XX вв., за немногими исключениями, неверно оценивали значение собственной деятельности: фактически участвуя в создании массовой культуры, они полагали, что продолжают развитие традиций народного искусства. Отрезвление наступило после первой русской революции 1905-1907 гг., когда выяснилось, что идеи "народа", "народности" утратили объясняющую силу, а приходящие им на смену понятия "класса", "партии" не оставляют места для романтической сентиментальности. Сильнейший выплеск негативной социальной энергии, сопровождавший первую русскую революцию, свидетельствовал о том, что ни "народ", ни "масса" не оставляют шансов на воплощение просветительских чаяний интеллигенции — о народе-творце, народе-деятеле. "Новый русский человек", о котором в конце предыдущего столетия говорилось с придыханием, повернулся некоторыми пугающими сторонами своего облика, о которых поведали миру Ф.М. Достоевский, Г.П. Федотов, Ф.А. Степун и др. авторы. В нем явственно проступали черты нигилизма, зародыши тоталитарного "вируса". Российский массовый обыватель отличался от западноевропейского так же, как русский разночинец — от степенного новоевропейского буржуа — полным равнодушием к историческим корням и традициям, духовной бездомностью, бытовой и социальной неустроенностью, страстным желанием прислониться к любой властной "силе", какой бы социально-политической окраски она ни была.

14 См.: Стернин Г.Ю. Художественная жизнь России середины XIX века. — М.: Искусство, 1991. (Введение, гл. 1, 2).

- 9 -

Российский философ и политолог А.А. Кара-Мурза обратил внимание на особенность исторического контекста, в которой происходило формирование массового общества в России15. Культура объективно и неизбежно "омассовляется" и понижается с появлением индустриального общества современного типа, — считает данный автор. Главный вопрос состоит в том, как низко она может опуститься: до уровня срединной культуры цивилизованного общества, с его выработанностью правовых норм и рутинностью демократических механизмов и процедур, или просядет дальше — к беспомощным имитациям демократии и свободы, далее — к социальному хаосу и "войне всех против всех". Какую форму примет "восстание масс" (термин X. Ортеги-и-Гассета) — нигилистического взрыва на манер российской революций или гедонистического массового потребительства западного образца? Это зависит от того, образуется ли массовое общество после (и на базе) развитого гражданского общества или "без него"16. Приходится с сожалением констатировать, что такое массовое потребительское общество без гражданского "скелета" сформировалось именно в России.

Советская модель массового общества и культуры

После Октябрьской революции, особенно в 20-30-е гг., процессы "омассовления" в обществе развернулись на качественно и количественно новой основе. Решающую роль при этом сыграли два обстоятельства. Первым из них явилось изменение общественно-политического строя и режима власти, провозгласившей себя "властью масс", рабочих и беднейших крестьян. В отличие от западной массовой культуры, опиравшейся, в первую очередь, на "средний класс" и выражавшей его потребности, в советской России массовая культура социально ориентировалась на потребности "низшего класса". Отвергался набор ценностей западного общества — достаток, индивидуальный успех, комфорт, благополучие семьи, стабильность, порядок —которые были объявлены исторически бесперспективными, "мещанскими". С другой стороны, этот тип массовой культуры был густо замешан на ценностях доиндустриального, традиционного общества, таких как уравнительное распределение, коллективизм, трудовая взаимопомощь, жертвенный аскетизм и пр. Конечно, в СССР создавалась своя профессиональная и политическая элита, включавшая высокооплачиваемых работников культуры, инженеров, летчиков, профессуру, коммунистический чиновников. Они-то, в действительности, и были подлинными эпигонами и потребителями советской массовой культуры, — специфической заменой "среднего класса"17. Однако экономическое, социальное положение этих групп было крайне неустойчивым. Полностью завися от властей, они подвергались систематическим "чисткам" и репрессиям вплоть до физического уничтожения. А поскольку многие представители так называемой советской интеллигенции имели генеалогические связи с дореволюционными "эксплуататорскими" классами, то они вдобавок ко всем прочим социальным унижениям должны были надевать на себя ханжескую маску "пролетариев умственного труда".

15 См.: Кара-Мурза А.А. "Новое варварство" как проблема российской цивилизации. — М.: ИФ РАН, 1995, С. 114-120.

16 Там же, С. 121. Сходную мысль высказывал Ю.М. Лотман, выделявший две исторические модели социальной динамики культуры — бинарную и тернарную. По мнению Лотмана, российская дореволюционная культура имела бинарную структуру, отличающуюся от тернарной отсутствием устойчивого срединного (бытового) слоя, который мог бы демпфировать резкие колебания во внешних социальных условиях развития. Относительная слабость этого слоя приводила к тому, что главный удар наносился по основному ценностному ядру, и вся культура в целом не раз ставилась под угрозу разрушения. (См.: Лотман Ю.М. Культура и взрыв. — М.: Гнозис, 1992).

17 См.: Sartorti R. Stalinism and Carnival: Organisation and Aesthetics of Political Holidays / The Culture of Stalin Period. — L., The Macmillan Press Ltd., 1990, P. 70.

- 10 -

Другим важным обстоятельством, ускорившим процесс формирования массового общества, стала начавшаяся в конце 20-х годов "индустриализация" страны. В ее ходе были задействованы новые технические факторы: конвейерное производство, промышленное домостроение, автомобили, радио, авиация и пр. Конечно, советские массовые технологии целиком зависели от европейских и американских образцов. (Благо, что отказ от участия в международных соглашениях по авторским правам позволял беззастенчиво красть достижения западной технической мысли!) Указанные новшества применялись первым делом в общественно-государственной и военной сферах и уже во вторую — в бытовой. По уровню технического прогресса Советы, в целом, уступали Западу, но в некоторых областях, техника применялась весьма эффективно.

Важно отметить, что сходство технических решений в ряде случаев обусловливало сходство внешних атрибутов стиля жизни, а также экспрессивных форм в искусстве (пресловутый "советский фордизм", оформление массовых празднеств, "производственный роман", конструктивизм в архитектуре и т.п.). Впечатляющие примеры "совпадений" такого рода можно было наблюдать на международной выставке "Москва — Берлин", проходившей в 1990 г. в Государственном музее изобразительных искусств им. Пушкина18. Близость к миру техники в Советской России считалась престижной. Создавалась характерная массовая мифология, в которой символические образы машин выступали одновременно как символы власти и успеха. Смешение индустриальных и политико-агитационных мотивов давало оригинальные образцы массового оформительского искусства. Например, во время уличных шествий ленинградские рабочие демонстрировали трехметровый сапог "Скорохода", под каблуком которого корчился "буржуй", или "Антанту", усаженную в огромную галошу с клеймом "Красного треугольника". Даже сакраментальная "Лампочка Ильича" не была отвлеченной метафорой — над головой плакатного вождя разливался электрический свет, наподобие нимба19.

В эти годы в Советской России зарождается то, что можно было бы рассматривать как предтечу современного искусства PR, то есть социальной технологии управления массами. На историческую сцену выходит множество людей, которые, не будучи ни артистами, ни писателями, ни художниками, повсюду вмешивались и всеми порывались командовать. Массовик-затейник (по большей части местный профсоюзный активист) брал под контроль не только развлечения, но и всю повседневную жизнь. Издавались сотни журналов и брошюр с названиями типа "Массовик", "Массовый организатор", "Массовая культурно-просветительская работа". В советском обществе шел активнейший процесс зарождения и "приручения" массы20. В этом процессе, направлявшемся "сверху" большевистской политической элитой, активно участвовали и непосредственные социальные "низы", особенно молодежь.

В 40-50-е гг. процессы "массовизации" общества протекали с не меньшей интенсивностью. Оглядываясь на прошлое, невольно задаешь себе вопрос: не был ли головокружительный "роман" с марксистской идеологией, "научным" социализмом, художественным методом "социалистического реализма" и пр. — одним из вариантов модернизационной стратегии, породившей в конечном итоге своеобразный и отнюдь не совершенный тип массового общества? Можно спорить о цене, которая была заплачена за данный социальный эксперимент, о степени его гуманности или соответствия тенденциям мирового развития. Однако приходится признать, что совет-

18 См.: Москва — Берлин/Berlin — Moskau, 1900-1950: Изобразительное искусство, фотография, архитектура, театр, литература, музыка, кино / Научн. ред. Антонова И.А. (Москва), Меркерг Й. (Берлин). — Москва; Берлин; Мюнхен: Галарт, Престель, 1996.

19 См.: Захаров А.В. Карнавал в две шеренги // Человек, 1990, № 1.

20 См.: Канетти Э. Человек нашего столетия. Художественная публицистика. — М.: Прогресс, 1990. С. 392-394.

- 11 -

ская эпоха не была простым "провалом" в истории, ибо кроме разрушительных задач она выполнила и эту созидательную миссию.

Подводя итог указанному историческому периоду, можно было бы сказать, что в СССР было создано массовое общество мобилизационного типа и соответствующая этому обществу массовая, или популярная, культура. По некоторым социальным параметрам она сближалась с западной, например, германской, американской ("голливудской") культурой, по другим — разительно от нее отличалась. Попутно заметим, что массовое общество без демократии и гарантии прав личности как раз и называется — тоталитаризм21.

Очень интересно проследить, как в официальных советских документах и газетных публикациях менялось отношение к понятиям "масса", "массовая культура". Стоит напомнить, что в дореволюционную эпоху эти термины совсем не употреблялись: чаще писали о "народности" в искусстве, "народной культуре". В 20-30-е гг. отношение к ним кардинально меняется. Понятия "масса", "пролетарская масса" употреблялись с положительным знаком. Эталоном такого словоупотребления стали широко известные в те времена ленинские слова: "Революционные массы — локомотивы истории", "Массы заслуживают больше, чем зрелищ" и т.п. (Здесь "массовое" = "нашенское", рабоче-крестьянское!) В писательских кругах, близких к руководству Пролеткульта, даже считалось хорошим тоном противопоставлять понятие "массы" понятию "народ", которое считалось недостаточно "классово заостренным", насквозь буржуазным. Ведь главным представителем народа в тогдашней России было крестьянство, а в каждом крестьянине, согласно большевистской логике, уживаются две натуры: труженик и собственник (читай — "капиталист"!) Следуя этой логике, пролеткультовские лидеры травили С. Есенина и других крестьянских поэтов, формировали "революционный" репертуар театров, отбирали картины для художественных выставок. Очевидно, данная игра словами имела в своей подоснове политические мотивы — борьбу за господствующие позиции в управлении культурой (в частности, между сторонниками Н. Бухарина и троцкистами)22. В результате ряда последовательных разгромов и "прочисток мозгов" установилась амбивалентная система понятий. Были легализованы термины "массовая песня", "массовая эстрада", "советские массовые праздники", но термин "массовая культура", как обобщающая категория, использовался только в негативном смысле и применялся к "капиталистическому" обществу23.

В качестве особого исторического рубежа необходимо выделить период 60-х — 70-х гг. Его иногда называют "периодом застоя", имея в виду склеротические симптомы, наблюдавшиеся в экономике и политике, но в интересующем нас аспекте, такая характеристика совершенно не подходит. Наоборот, в этот период происходили очень важные изменения: завершался переход от традиционного доиндустриального типа общества — к массовому индустриальному, от тоталитарного (мобилизационного) типа — к потребительскому.

В середине 60-х гг. в СССР сравнялась численность сельского и городского населения. В широких масштабах велось типовое индустриальное жилищное строительство, давшее возможность расселять коммунальные квартиры. Развивалось массовое телевещание, сначала черно-белое, а потом и цветное. В семьях рабочих и служащих появились такие предметы бытовой техники, как холодильники, стиральные

21 Подробнее об этом см.: Захаров А.В. Тоталитаризм — маска толпы // Тоталитаризм как исторический феномен. — М.: Философское общество СССР, 1989.

22 О том, что такое предположение не беспочвенно, свидетельствуют наблюдения В. Беньямина, посетившего в этот момент времени Москву. См.: Беньямин В. Московский дневник. — М.: Ad Marginem, 1997.

23 Характерны названия научных трудов, которые печатались под сенью советской идеологической цензуры: "Буржуазная массовая культура"; "Буржуазная идеология и массовое сознание"; “Мифология XX века: критика теории и практики буржуазной "массовой культуры"” и т.п.

- 12 -

машины, радиолы и магнитофоны, а в некоторых наиболее обеспеченных — личный автотранспорт. Все это делало население более автономным от коммунально-коллективистской сферы, а с другой стороны — более зависимым от рынка товаров массового потребления. Возникли и новые формы культурного проведения досуга: туризм, любительская фотография, молодежные и артистические кафе, клубы по интересам. Образовывались своеобразные зоны дистанцирования от публичного пространства власти, с характерными для них социолектами, символикой и ритуалами, например, широко известный КСП — Клуб Самодеятельной Песни. Такое замечательное явление, как творчество В. Высоцкого, также невозможно правильно понять и оценить, не принимая во внимание изменений, происходивших в бытовом укладе и массовом сознании советских людей.

Опираясь на выводы западных исследователей, в частности П. Бурдье, все эти факты можно истолковать в определенном смысле — как свидетельства формирования ориентированного на "средний класс" и рыночную экономику общества массового потребления24. В 60-70-е гг. в Советском Союзе, фактически, этот процесс зашел уже далеко, хотя ни в каких статистических сводках и официальных документах он не фиксировался. Указанные изменения создавали значительные трудности для советских лидеров, которые в глазах миллионов людей утрачивали былой ореол духовных вождей, превращаясь в заурядных распределителей материальных благ. Несмотря на яростные филиппики против "потребительства" и мещанства, звучавшие почти в каждом выступлении Н. Хрущева и Л. Брежнева, уравнительно-аскетический идеал бесповоротно терял свою привлекательность. И все это происходило на фоне демонстрационного эффекта западного (потребительского) образа жизни, с которым советские люди стали активно знакомиться со времен первых московских международных фестивалей и промышленных выставок.

Говоря о причинах падения советского режима, чаще всего называют технические, экономические, политические факторы, признают военно-стратегическое поражение в "холодной войне" с Америкой. К этому необходимо добавить, что советский режим не смог найти достойного ответа на вызов новой культурной эпохи — эры информационных, компьютерных технологий, глобальной коммуникации, формирующейся интернациональной массовой культурой. Политическая надстройка и идеология советского государства полностью морально устарели задолго до того, как оно распалось de-facto. Советская коллективистская система уже не могла удерживать в повиновении массового индивида, которого сама же породила. Вместе с тем, у советской правящей элиты появились новые претензии к уровню и качеству жизни, желание выделиться из толпы "совков" и обозначить свое социально-культурное превосходство, стремление конвертировать эфемерные привилегии власти в более осязаемые и прочные материальные ценности.

От мобилизационного — к потребительскому

и постиндустриальному типу массового общества

В постсоветском российском обществе происходят сложные эволюционные процессы, которые невозможно однозначно оценить. Правильнее всего охарактеризовать его как общество переходного (смешанного) типа. С одной стороны, в массовом сознании продолжают действовать стереотипы, укоренившиеся за годы советской власти. С другой — активно внедряются образцы потребительской, рыночной культуры, импортируемой с Запада. И, наконец, среди столичной и провинциальной элиты, особенно среди молодежи, становятся все более популярными ценности постиндустриальной цивилизации. Как показали исследования Ж. Лиотара, Ж. Делеза, Э. Тоффлера и других теоретиков, постиндустриализм не отменяет основных сущно-

24 См. Bourdieu P. The Logic of Practice. — Stanford (Calif.): Stanford Univ. Press, 1990.

- 13 -

стных признаков массового общества, но он изменяет форму, в которой массовое общество существует сегодня: "управляемая масса" сменяется "контролируемой массой". Для сравнения, необходимо пояснить, что к "управляемой массе" можно отнести людей, собираемых в церкви, армий, на фабрике, в кинотеатре, концлагере (экстремальный вариант). Такой тип массификации Делез называл "шизоидным"25. Для него характерны: непосредственная физическая близость вовлеченных лиц; жесткая иерархическая структура; высокая степень психологического "заражения"; личная идентификация с позицией лидера (авторитарность), восприятие всех окружающих через призму контрастного противопоставления "своих" и "чужих". В противоположность этому, "контролируемая масса" создается, главным образом, с помощью коммуникативных технологий — прессы, радио, телевидения, рекламы, а также Интернет — и не предполагает обязательного личного контакта индивидов. Предоставляя больше свободы и избегая прямого насилия, постиндустриальное массовое общество воздействует на людей с помощью стратегии "мягкого соблазна" ("soft seduction"26 — Ж. Бодрияр), или "машин желания" (Ж. Делез и Ф. Гватари).

Имея в виду самые новейшие тенденции в массовой культуре, как у нас в России, так и за рубежом, следует отметить следующие особенности.

Широкую экспансию визуальных форм и жанров, которые повсеместно теснят "книжную" культуру. Телевизор и компьютер не только снижают интерес к чтению, но и создают новый режим восприятия, граничащие с пределом сенсорных возможностей человека. Визуальный образ, в отличие от печатного текста, "считывается" мгновенно и дорефлексивно, воздействуя на уровне подсознания. Если в начале XX в., "на заре" массового общества визуальные искусства — такие как живопись, плакат, кино, фотография — в основном, отталкивались от печатного слова и строились как его визуальная репрезентация, то теперь (например, в постмодернистской поэзии) уже сам художественный текст строится по законам зрелища, с помощью приема "монтажа"27.

Эффект "срастания" общественного сознания со средствами массовой коммуникации (Ж. Лиотар). Если еще 10-20 лет назад можно было говорить о некотором паритете культуры и СМК, о возможности общественного контроля за их деятельностью, то сегодня такие разговоры повисают в воздухе. Так называемая четвертая власть (которую, кстати, никто не выбирает!) из метафорической стала вполне реальной и могущественной силой. В этих условиях теряет смысл многолетняя дискуссия о том, кто виноват в плохом качестве массовой культурной продукции: СМК, якобы, потакающие низменным человеческим инстинктам (секс, деньги, культ грубой силы), или массовая аудитория, формирующая "социальный заказ" на подобные произведения28. Видимо, виновата не массовая культура сама по себе, а конкретные писатели, кинорежиссеры, продюсеры, журналисты, издатели, которые эту культуру "производят" и которых необходимо подвергать компетентной профессиональной критике.

Кризис социально-культурной идентичности. Глобальная система массовых коммуникаций выступает мощным фактором нивелировки культурных различий Ответом на их наступление в XX и еще более в XXI столетиях является запрос на идентичность (национальную, религиозную, социально-групповую, личностную). Сегодня этой проблемой озабочены во всех странах мира, в том числе в индустриально развитых. Однако попытки сконструировать новые идеологии по образу и подобию

25 См.: Делез Ж., Гватари Ф. Капитализм и шизофрения. Анти-Эдип. – М.: ИНИОН, 1990.

26 См.: Baudillard J. Seduction. — N.Y.: St.Martin's Press, 1990.

27 См.: Ямпольский М.Б. Память Тиресия. Интертекстуальность и кинематограф. – М.: Ad Marginem, 1993. С. 12-30.

28 См.: Лиотар Ж.-Ф. Состояние постмодерна / Пер. с фр. Н.А. Шматко. — М.: Институт экспериментальной социологии; CП6.: Алетейя, 1998.

- 14 -

уже известных — как например, новую русскую "национальную идею" — оборачиваются крахом. Вместе с тем получают распространение идентификации парадоксального типа: "предприниматель-коммунист", "православный нацист"29. В "виртуальных сообществах", из которых состоит Интернет, идентичность зачастую сводится к эфемерным условным знакам, вроде прозвища ("nick-name") или пиктограммы из стандартного набора. Явление, которое мы в этих случаях наблюдаем, можно обозначить термином игровая идентичность: индивиды не "прилепляются" накрепко к определенным культурным образцам и традициям, а свободно меняют их, подобно маскам, в зависимости от конкретной коммуникативной ситуации. Современная массовая культура предлагает широкий выбор готовых образцов и стилей поведения. Люди выбирают на "символическом рынке" подходящие, по их мнению, образцы и пытаются имплантировать их в ткань своей повседневной жизни. Формирование социально-культурной идентичности происходит как "сверху", так и "снизу", в результате весь процесс, в целом, приобретает стихийный, непредсказуемый характер.

Вообще, массовая культура в ее новейшем, постмодернистском варианте рядом черт больше напоминает традиционную культуру доиндустриального общества, чем культуру начала XX века. В связи с этим возникает вопрос: не сбываются ли пророчества О. Шпенглера о "закате культуры", о приходе "новых варваров", "кочевников", прошедших искус больших городов? Чтобы понять, о чем здесь идет речь, достаточно напомнить о таких явлениях, как возрождение мистицизма и мифотворчества, национальная ксенофобия, религиозный фундаментализм. В какой степени эти явления можно считать новыми и что они конкретно означают сегодня? Некоторые исследователи (У. Эко, М. Мафессоли30) формулируют этот вопрос так: мы уже вошли в новое Средневековье или оно еще грядет? Может быть, задача состоит в том, чтобы сделать "хорошие Средние века"?

Драматизм нынешней ситуации в России усиливается тем, что преимущества новейшей компьютерной культуры, включая современные потребительские и культурно-образовательные стандарты, являются достоянием узкого круга лиц, обитающих в крупнейших городах и даже только в пределах московского Садового кольца. Для большинства же населения России эти новшества остаются малодоступными и по ряду причин неприемлемыми. Реклама в большинстве случаев не действует! Точнее сказать, она не действует по своему прямому назначению, не несет потребителю полезную информацию о товарах и услугах. Те образцы коммерческой рекламы, которые создаются западными менеджерами в расчете на "среднего" потребителя, в нашем обществе по-прежнему воспринимаются как символы и знаки отличия, как признаки элитарности. Но в таком качестве они не выполняют своей "полезной" психологической функции — быть своеобразным средством общественной терапии, сглаживающим противоречия социального неравенства. Не выполняет массовая культура и функции социальной адаптации индивида к изменяющимся условиям жизни, так как создает неоправданно высокий уровень социальных притязаний, не подкрепляемый соответствующим ростом культуры производства, культуры труда.

Одна из острейших проблем современной культурной ситуации в России — отсутствие внятного, общедоступного символического кода, аналогичного тому, что был создан в советское время. То был, хотя и безмерно фальшивый, но лояльный по отношению к простым людям язык советской идеологии — язык массовых газет и журналов, праздничных ритуалов и лозунгов, массовой эстрады, кино. Символический язык нынешней массовой культуры эклектичен и брутален. В нем соседствуют эле-

29 См.: Тощенко Ж.Т. Кентавр-проблема как особый случай парадоксальности общественного сознания // Вопросы философии, 2002. № 6, С. 30.

30 См.: Мафессоли М. Околдованность мира или божественное социальное // Социо-логос. Общество и сферы смысла. — М.: Прогресс, 1991, С. 278-279; Эко У. Средние века уже начались // Иностранная литература, 1994. № 4. С. 259.

- 15 -

менты, которые можно условно назвать национальными российскими, и элементы заимствованные, инокультурные, а также элементы восточного ("византийского") стиля и даже криминальный фольклор. Старая символика пока еще причудливо переплетается с новой, как, например, в нынешнем гимне России. Такую ситуацию можно квалифицировать как непрерывные "символические войны", или как "символический промискуитет"31.

Преобладающим настроением нынешнего времени является прямая или косвенная установка на отторжение советского прошлого, либо его реификацию в виде музейного экспоната, сувенира, анекдота. Гораздо труднее дается мысль о связи прошедшей и новой эпох, о том, что из культурной традиции нельзя "выпрыгнуть" на ходу истории. Похоже, что "электронные пастухи" и социальные технологи новейшей формации не очень ясно представляют себе, куда им надо вести свое "стадо". Да и люди за последние 5-10 лет поумнели и уже не спешат по первому зову таскать каштаны из огня. Вот еще одно отличие российской массы начала нового столетия от той, которая застывала у радиорепродуктора, чтобы услышать голос Хозяина: масса стала самообучающейся, всему хорошему и дурному она учится сама.

Было бы ошибкой представлять развитие массовой культуры как полностью стихийный, безличный и анонимный процесс. В действительности массовую культуру создают профессионалы. Поэтому упреки, которые некоторые теоретики и практические деятели культуры бросают в сторону "масскульта", должны быть переадресованы, прежде всего, им самим. Массовая культура — не упрощенное издание "высокой" просветительской культуры, а вполне самостоятельное и сложное социальное явление, требующее всестороннего компетентного анализа. В мировой практике исследования массовой, или популярной, культуры постепенно выделяются в особую область научной деятельности (cultural studies), где объединяются усилия различных специалистов: философов и социологов, искусствоведов, психологов, журналистов и критиков, музейных работников, менеджеров и организаторов культуры, режиссеров радио и телевидения и пр. По-видимому, условия для такого объединения творческих сил сложились и в России, однако потребность в нем пока еще нечетко артикулирована и не стала фактом общественного сознания.

Многое положительное из того, что было создано в советское время, разрушено или влачит жалкое существование: отечественная сеть кинопроката, клубные учреждения, центры культурного досуга и творчества для молодежи, местные музеи и библиотеки. Многие вновь открытые культурные учреждения носят формальный характер, не воздействуя глубоко на повседневное сознание и образ жизни масс. Однако развитие массовой, популярной культуры в России продолжается. Сегодня уже можно определенно говорить о некоторых новых чертах политического ритуала, новой стилистике монументального искусства (например, храм Христа Спасителя в Москве) и современного российского кино, о своеобразной деловой "этике" новоявленных российских бизнесменов.

Если не фиксироваться на оценке отдельных явлений, а рассматривать их в совокупности, как общий вектор развития, то можно сделать принципиальный вывод, что основополагающий исторический, цивилизационный выбор Россией уже сделан. Как не странно это покажется людям, привыкшим рассматривать общество "сверху вниз", выбор этот сделан был раньше всего не в политической философии, не в экономике, а в сфере повседневной, массовой культуры. Новый стиль жизни начал формироваться раньше и интенсивнее, чем содержательные стороны общественного бытия, которые данный стиль был призван "оформлять". Исследования в различных областях социального и гуманитарного знания, прежде всего в социологии, по-

31 См. подробнее об этом: Захаров А.В. Социально-культурный феномен Арбата // Общественные науки и современность, 1994, № 1; Его же. Народные образы власти // Политические исследования, 1998, № 1; Ионин Л.Г. Социология культуры. — М.: Логос, 1996.

- 16 -

литологии, искусствознании, социальной психологии, дают сегодня фактические подтверждения данной оценки Видимо, такой ход событий не случаен. Он обусловлен предшествующим историческим развитием, включая досоветскую, советскую и постсоветскую эпохи. Поэтому важнейшей задачей науки является конкретный анализ и мониторинг развития массового общества в России, с применением всех исследовательских методов и конструктивных идей, которые выработаны мировой наукой и практикой.

* * *

Проделанный анализ позволяет сделать вывод, что понятия массового общества и массовой культуры являются эвристически ценными для изучения российской истории и современности.

Формирование массового общества на российской почве происходило, в основном, тем же путем, что в Западной Европе и США. Однако этот процесс начался в России позднее и имел некоторые особенности. Отрицательную роль сыграло то, что до начала промышленного переворота и массовой индустриализации в России не были созданы эффективно действующие институты гражданского общества и социальные организации, которые могли бы смягчить последствия распада структур традиционного, аграрного общества. Запутавшись в дефинициях "народа" и "массы", отечественная философская, общественная мысль, не сумела с самого начала занять правильную позицию в отношении данного феномена. Вследствие этого систематические исследования массового общества и культуры в нашей стране не проводились, а их оценки, вплоть до настоящего момента, нередко давались в искаженной перспективе.

В советское время было создано массовое общество, соединившее некоторые базовые черты, характерные для индустриальной цивилизации эпохи Модерна, с элементами традиционной докапиталистической культуры, влияние которой было особенно сильным в сферах идеологии, политики и морали. Успехи в развитии науки, техники, образования, некоторых областях профессионального и самодеятельного искусства достигались в СССР ценой огромных человеческих жертв и максимальным напряжением малоэффективной экономики, ценой подавления личности. Советская модель массовой культуры была подчинена сверхценному проекту создания идеального "коммунистического" общества, требовавшему отказа от удовлетворения актуальных человеческих потребностей на неопределенный срок. Поэтому советскую культуру, в целом, можно квалифицировать как культуру мобилизационного типа. По мере эволюции советского общества, его культура все более сближалась с потребительской массовой культурой западного типа.

В настоящее время в российском обществе можно выделить уже не два, а три исторических слоя — традиционная, массовая индустриальная и постиндустриальная культура. Новейшие тенденции глобализации и компьютеризации не отменяют существенных признаков массовой культуры, но изменяют условия и формы, в которых она существует сегодня. Это значительно усложняет ткань общественных отношений, приводит к социально-культурным конфликтам и аритмии. Современное массовое общество в России является нестабильным, переходным. Перспективы его развития зависят от того, насколько будут разрешены проблемы, обусловленные незавершенностью предыдущих этапов модернизации (демилитаризации экономики, создания эффективного потребительского рынка, влиятельного среднего класса, формирования институтов и отношений гражданского общества), а с другой стороны — от того, насколько успешно будут осваиваться прогрессивные технологии и социально-культурные образцы новой, постиндустриальной эпохи.

_{Статья перепечатана с сайта sociologist.nm.ru}